Писатель Евгений Марков: «Вот мы наконец у Камышина…»

Из книги "РОССIЯ ВЪ СРЕДНЕЙ АЗIИ ОЧЕРКИ ПУТЕШЕСТВИIЯ». Евгенiй Марковъ.

Томъ 2, часть VI. "ДОМОЙ ПО ВОЛГЕ». 1901 годъ

Вот мы наконец у Камышина. Тут маленькая Швейцария своего рода. Берег очень высокий, по обрывам его вьются тропинки, как в настоящих горах. От пристани, загромождённой плавучими конторами шаблонного вида всевозможных пароходных обществ и приставшими к ним пароходами и баржами, крутейшие и длиннейшие лестницы ведут на набережную.

Мы с женою пошли прогуляться и по ней, и по городу. Набережная волжских городков — все одного типа. Непременно чахлый бульвар с зелеными скамеечками и непременно так называемый «вокзал», — скромный трактирчик с балконами на Волгу, с залою для танцев, с арфисткой и музыкой. Непритязательная и немногочисленная камышенская публика собирается здесь к приходам пароходов — хоть немножко развлечься от однообразия уездной жизни. Но за то вид на Волгу с этих балконов и этого обрыва поразителен по могучему размаху и величественной простоте своей.

Пристани и склады на берегу Камышина. Начало XX века

Пристани и склады на берегу Камышина. Начало XX века

Сам город безотраден как все наши уездные города. У немцев такой прибрежный городок был бы корзинкою цветов, хорошенькою игрушечкой, которую ездили бы осматривать туристы. А тут нигде ни воздуха, ни зелени, ни уютности, ничего того, что делает отрадным человеку его гнездо. Когда мы возвратились на пристань, порядочно утомленные ходьбой по камышинским пескам, все наши спутники увлеченно занимались торговлею с представительницами местной промышленности, который нанесли на пристань всяких вязаных кофт, шарфов, скатертей и т. п. специальных изделии Камышина, славного, стало быть, не одними только арбузами своими.

Впрочем, по Волге, больше славна крошечная речонка Камышинка, чем стоящий на ней город. В старинной песне волжских разбойников поется:

Что пониже было города Саратова,

А повыше было города Камышина,

Протекала, пролегала мать — Камышинка река:

Как с собой она вела круты красны берега,

Круты красны берега и зеленые луга.

Она устьицем впадала в Волгу-матушку;

А по славной было матушке — Камышинке – реке

Как плыли-то, выплывали все нарядные стружки.

Уж на тех ли на стружках удалые молодцы,

Удалые молодцы, воровские казаки.

Я уже говорил раньше, что это была историческая дорога для переволока с Дона на Волгу ручкою Иловлею. Стенька Разин то и дело перебегал этою любимою казацкою дорожкою из своего Паныпина городка, из своего Донского Кагальника, в Царицын и Астрахань. Камышинка так воровато прячется в своих берегах, что с Волги её почти незаметно,— настоящая дорога воров. Может быть, потому, что проход, по ней так скрытен, народная фантазия поражалась внезапными частыми появленьями батюшки Степана Тимофеича с родного Дона на матушке Волге, и приписывала эти перелазы его колдовской силе. До сих пор жители Волги рассказывают о чародейской кошме-самолётке, на которой лихой атамань в одну минуту переплывал реки и перелетал по воздуху, куда хотел.

Камышин со своими окрестностями и вообще весь этот берег Волги вниз до Царицына были первым пристанищем Стеньки на великой русской реке. Этот бесстрашный хищный коршун вил себе мимолетный гнезда то на одном, то на другом «шихане» гористого берега, безопасный, как в крепости, на этих отвесных обрывах, окруженных рекою и глубокими оврагами, укрытых дремучими лесами от чужого глава. Оттого-то начиная от Царицына и чуть не до самого Саратова знающие люди то и дело указывают вам на берегу Волги места, увековеченные в народной памяти именем лихого атамана. И все это непременно «бугры». Атаман-хищник, как и хищник-птица, должен был поневоле забираться на вершину какой-нибудь скалы, откуда ему было бы ловчее озирать издали свою добычу и молниею низвергаться на нее сверху.

Все известия современников о шайках Стеньки сходятся в этом. «Стоить Стенька на высоких буграх, а кругом его — полая вода, ни пройти, ни проехать, ни проведать, сколько их там есть, ни языка поймать никак не можно...» доносил, например, о нем Царицынскому воеводе вожа Иван Бакунин.

«Бугров Стеньки Разина» на Волге очень много. Мы их видели и у Дубовки, и у Караваинки, и за Камышиным. Каждое приволжское село в этом отношении имеет свои собственный преданья. Среди живописных «столбичей» горного берега нам показывала и «стол Стеньки Разина», и «тюрьму Стеньки Разина» в глубоком лесном логу; один Из бугров называется почему-то «Шапкою Стеньки Разина», может быть, от сходства своих очертаний с формою меховой шапки. Легенда же уверяет, будто хмельной атаман после долгой ночной попойки забыл на этом бугре свою соболью шапку.

В пещере Уракова бугра (совмещено две фотографии)

В пещере Уракова бугра (совмещено две фотографии)

Рассказов волжских жителей о погребах и подземных кладовых Стеньки тоже не переслушаешь. Простой народ верить здесь этим рассказам с детскою искренностью, и не один предприимчивый простолюдин убивал свои силы и средства, отыскивая по разным старинным заметкам эти неведомо где зарытые сокровища.

Вообще имя Стеньки, песни о подвигах Стеньки еще живы на Волге; по правде сказать, жив еще, должно быть, и дух его. Стоит хотя вспомнить недавние «холерные погромы» Астрахани и Саратова, так живо запомнившие современной русской цивилизации не далеко еще ушедшие от нас старый времена и старые нравы.

Недаром поволжские жители исстари привыкли рассказывать, будто их излюбленный атаман, батюшка Степан Тимофеич, как велики чародей, спасся от царской казни и до сих пор живой мучится в диких горах.

Засадил его Царь на Москве в тюрьму, заковал в кандалы, а он разорвал кандалы, будто нитку, разрыв-травою, вынул из печки уголек, нарисовал на стене лодку с вес¬лами, сел в эту лодку и мигом перелетел на Волгу.

Костомаров в своей художественной монографии «Бунт Стеньки Разина» передает очень характерный рассказ русских матросов. бежавших из плена через Персидскую землю, как они встретились в страшных горах на Каспийском норе с Стенькою Разиным, уже древним, мохом поросшим старцем.

«Знайте-ж, я — Стенька Разин, сказал он им, меня земля не приняла за грехи мои; за них я проклят, суждено мне страшно мучиться... Как пройдет сто лет, на Руси грехи умножатся, да люди Бога станут забывать, и сальные свечи зажгут вместо восковых перед образами, тогда я пойду опять по свету и стану бушевать пуще прежнего!»

Люди, помнившие эти рассказы, думали в свое время, что Пугачев-то и был Стенька Разин, вернувшийся по обещанию, через сто лет покарать землю русскую за её велико грехи.
Пугачёв раздул на Руси пожар ещё шире и жарче, чем Разин, и жил он гораздо ближе к нам; однако, имя его далеко не так популярно в народе; он не оставил по себе на Волге ни поэтических, ни мистических легенд, и о нём не сложилось здесь целого цикла сочувственных песен, как о «батюшке Степане Тимофеиче», незабытых народом в течение почти 260 лет.

Это зависело, конечно, от коренной разницы в характерах этих двух великих возмутителей земли русской.

Атаман Разин и персидская княжна. Картина П. Яковлева. Журнал "Нива", 1898 год.

Атаман Разин и персидская княжна. Картина П. Яковлева. Журнал "Нива", 1898 год.

Стенька был человек удали и увлеченья, в некотором роде, вдохновенный своим подвигом кровавого разгрома, своею ролью освободителя всероссийской голытьбы от господ, от законов, от начальства, от работы и обязанностей... Он вносил в свои разбойничьи деянья какую-то дикую и кровожадную поэзию, поражавшую фантазию народа. Оттого личность его стала невольно предметом поэтического творчества в той на-родной среде, которая его вскормила и пронесла грозною бурею через русскую истории. Стенька чутьем понимал детскую потребность народа в картинных и характерных сценах, и всегда являлся перед ним в той сказочной декорации, ко-торая так обаятельно действует на толпу... Он, конечно, не разыгрывал при этом искусственной сцены, а был вполне искренен, как сын этой же черни, сам глубоко убежденный, что излюбленный голытьбою, её «батюшка Степан Тимофеевича» должен был держать себя именно так, как он держал себя.

На его атаманском стругу «Соколе» веревки и канаты были свиты из чистого шемахинского шёлка, паруса были сшиты из ярких персидских тканей, у самого атамана на плечах была великолепная соболья шуба, крытая драгоценною восточною парчою, и он всегда сидел на своем стругу на высоком месте, как передовое знамя, издали видное всей его разбойничьей дружине.

В такие минуты, напр., когда он в пьяном порыве дикой удали схватил вдруг в охапку залитую жемчугами и золотом любовницу свою, красавицу-персиянку, и с размаху бросил её в омут реки, как благодарственную жертву матушке-Волге за все её милости, — он воплощал собою в глазах своих Волжских и Донских удальцов идеал атамана-героя, истого запорожца, для которого и баба, и золото —только минутная забава, который никого и ничего не пожалеет, что станет на дороге его казацкой волюшке...

Но картины картинами, а само собою разумеется, что повальное обаянье, которое производил на народ этот свирепый атаман, могло объясняться только глубокою близостью его духа к идеалам чёрного народа.

Он был в одно и то же время и грозен, и прост. Пил в кабаках с простым людом простую водку, лежал пьяный как все, ругался как все, но воля его была несокрушима, он всякого сгибал в бараний рог, сносил головы не задумываясь и топил печи живыми людьми. Трудно было сладить со Стенькой при тогдашнем войске, не знавшем теперешней же¬лезной дисциплины, набиравшемся из того же народа, когда навстречу ему выходил сказочный народный герой, которого, по убежденью даже воевод, не брала ни пищаль, ни сабля, и который громко объявлял этому самому народу-воинству:

«Я пришел бить только бояр да богатых господ, мстить вашим утеснителям, а вам всем — воля! идите, куда хотите. А кто хочет со мною идти, — будет вольный казак. С бедными и простыми я готов, как брать, всем поделиться!..»

Вот и переходили к нему целыми полчищами высылаемый против него рати.

И Стенька действительно держал себя с чернью ласково и приветливо, сыпал кругом золотом и серебром, по-братски делил с товарищами добычу и оказывал нуждающимся всякие милости, кормил голодных, а воевод и бояр вешал будто бы за обиды народа, на показ толпе.

При всей своей дикости и неукротимом своеволии Стенька понимал чутьем, что никакая слава удальца-атамана не может помериться в убежденьях русского человека со священною властью Царя, помазанника Вожия. Поэтому он ни разу не выступал открытым ворогом Царя. Напротив того, он всегда лукаво прикрывался Царским именем и поднимал чернь не на Царя, а на бояр и господ.

«Вы бьетесь за изменников бояр, а я с своими казаками сражаюсь за великого Государя!» уверял он перешедших к нему под Царицыным стрельцов.

Потом, когда он задумал идти на Москву, и уже невозможно было прятаться за Царя, против которого он воевал так открыто, Стенька придумал легенду царевича Алексея, умершего в том же году, и возил нарочно с собою два таинственные струга, один покрытый алым бархатом, где будто бы скрывался царевич Алексей, отыскивавший свое наследие, а другой — покрытый черным бархатом, где будто бы ехал низверженный Царём с престола патриарх Никон... Стенька думал таким образом сохранить в глазах народа над своим разбойничьим замыслом ореол царской власти и православной веры, без которых русский человек не в силах представить себе идеала будущего счастья своего... Оттого даже неудачу и гибель Стеньки народная фантазия приписала тому единственно, что за зверское мучительство и убийство митрополита он «был проклят на семи соборах».

Таков своеобразный русский анархизм, поскольку он высказался в действительных народных глубинах на страницах русской истории.

 
Статья прочитана 263 раз(a).
 
Оставьте свой отзыв!